ОЧЕНЬ ЛИЧНОЕ

ОЧЕНЬ ЛИЧНОЕ

18 ноября – День рождения Эльдара Александровича Рязанова.
Ниже текст, который я написала, когда он скончался.
Потому что было ощущение огромной личной потери.
Мне нужно было об этом сказать.
Куда-то это деть.
Это очень личное.
О Рязанове.

Почему личное? Потому что он присутствовал в моей личной жизни, наверное так же,
как и в жизни всех тех, кто знал наизусть его фильмы.
А других людей тогда, в те далекие уже годы, и не было.

Помню, как я шла после работы в детский сад за сыном.
И воспиталка, увидев меня, спросила: «А што вы такая зареванная?»

Это было в дни, когда по телевизору в первый раз показали «Иронию судьбы».
Я не успела к началу фильма и потому даже не подозревала, что в начале было очень много смешного,
а начала смотреть, когда началась питерская часть,
когда Женя Лукашин уже оказался в квартире у Нади и начался их путь навстречу друг другу.
Там тоже нельзя было не смеяться.
Но этот смех дорогого стоил.

Песни, которые перевернули во мне все, вытащили из меня неизбывную тоску
по чему-то прекрасному, ускользающему, чего в жизни не бывает, а только мечтается.
Стихи Цветаевой и Ахмадулиной, тогда ещё мало кому известные,
легли на музыку Теривердиева и сделали свое дело.

Я ходила по улицам и твердила «По улице моей который год…»,
подходила утром к зеркалу и шептала «Хочу у зеркала, где муть И сон туманящий, Я выпытать — куда вам путь И где пристанище…»
Смотрела в зимнее окно и повторяла «Мне нравится, что вы больны не мной…»
И все эти придуманные люди, которые сразу же и навсегда стали родными.

И эта елка, запах которой чувствуешь как вживую,
и этот плед – тот самый темно-зеленый клетчатый плед на кроватях Лукашина и Нади,
что по-настоящему, а не в кино, лежал и на моей кровати тоже!
Это, безусловно, был знак.
О том, что такие же пледы лежали на диванах и кроватях в каждой второй квартире, думать я не хотела.

А когда-то была «Карнавальная ночь».
После нее я все свое раннее детство думала, что «настоящий» Новый год справляют именно так:
когда собирается много народу, которые вместе работают.
Все друг друга знают и любят.
И обязательно концерт, и конфетти с серпантином всем на голову.
И необыкновенно красивая девушка с муфточкой в руках.
И милый подвыпивший старик: «Есть жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе…»
Потом мне еще долго приходилось привыкать к мысли, что Новый год – это не всегда так…

А после «Карнавальной ночи» появилась «Гусарская баллада».
Я помню афишу, помню, как я ходила в кинотеатр «Колизей» –
тот, что давно уже театр «Современник», и боялась, что меня по малолетству не пустят,
потому что там может быть что-то «про любовь».
Я тогда не ошиблась. Там действительно было «про любовь».

И то предрассветное утро, и кукла Светлана в руках у Шурочки…
И опять что-то прекрасное, щемящее, ускользающее.
Прощание с прошлым, прощание с детством:
я тогда еще не знала, что это такое.
Но поняла, что это очень больно.
И запомнила.

И вот в середине 70-х появилась «Ирония».
А я оказалась к этому не готова.
Она взяла меня тепленькой: скрутила мне душу в спираль и так оставила на долгие годы.
А если честно, навсегда.

С фанатизмом, знакомым подавляющему большинству женских особей, «рожденных в СССР»,
я каждый год смотрела этот фильм и больше всего боялась его пропустить.
А еще каждый раз боюсь, что там все так и кончится расставанием,
что на этот раз чуда в конце фильма не произойдет.

«С любимыми не расставайтесь…» Это стихотворение знают все.
Там есть строчка, для меня непереносимая.
Я никогда не привыкну к этому: «Трясясь в прокуренном вагоне, он полуплакал, полуспал…»

Почему Рязанов взял в фильм именно это стихотворение, наполненное таким безнадежным отчаянием?
Неужели и он тоже...
И вот совсем уж невозможное:
нет тоскливее чувства, когда новогодняя ночь закончена и наступает раннее тусклое утро.
Откуда он знает, как это грустно: видеть никому уже не нужный блестящий дождик?
И выброшенные елки, которые такие беззащитные и несчастные… как брошенные женщины.
А я думала, что это только мне так больно…

А в доме на Вернадского, где снимался фильм, раньше жила любимая, на долгие годы моя самая любимая подруга…
А теперь мы не общаемся.
И это тоже часть фильма, который пророс через всю мою жизнь.

А «Служебный роман» я смотрела уже вполне взрослой тетей.
И к тому времени я уже кое-что поняла о жизни.
И слезы, которые слышны в голосе Оленьки, когда она, танцуя со своим любимым Юрой, говорит ему:
«А помнишь, как мы ездили целоваться в Кунцево? А теперь на месте того леса – город…» попадали точно в цель.
И это отчаяние, что жизнь проходит, проходит, почти прошла – и все мимо, мимо…
И Юра – тот самый обаятельнейший Басилашвили с качественной стрижкой и в модном пиджаке.

Тогда я еще не знала, что слово «Женева» станет кодовым в моей жизни.
Тогда еще я слышала его как что-то о жизни на другой планете.
И удивлялась тому, какой дурак этот Юра Самохвалов,
который через слово повторяет «А вот в Женеве…»

Уже потом, когда чудом, вопреки и наперекор всей логике совковой жизни,
когда все по блату и все для своих, я все-таки выгрызла пятилетнюю командировку в Женеву,
куда увезла своего ребенка, я пообещала себе, что никогда не буду унижать людей этим «А вот в Женеве…»
С тех пор прошло тридцать с лишним лет,
и я до сих пор стесняюсь этого слова, потому что помню Юру Самохвалова.
Это очень личное.
И это тоже Рязанов.
Он очень наш.
Он очень мой.
Любимый.