блог

Это не доклад о "перевыполнении" чего-нибудь, это я свои афоризмы читаю.
Мне хочется для пущего эффекта быть серьезной, а вот публика может улыбаться.
NY Public Library, что на 5th Ave.
Хорошее место, скажу я вам.))

Сегодня 7 января, православное Рождество. (В России наступило уже 8 января, а у меня еще вечер 7-го.)
А только что мы желали друг другу "Merry Christmas!"
Эти два праздника обо одном, и в то же время они так далеки друг от друга.
Я, конечно же, как и все мои сверстники и соотечественники, как это ни грустно признавать, дитя совка.
Мы в этом родились, в этом взрослели и в сознательной жизни делали все, чтобы этот совок из себя изжить.
Но не все так просто. И потому из восьми Рождественских стихотворений Бродского мне ближе всего вот это.
Хотела было объяснить почему, а потом поняла, что все и так понятно.

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства -
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.

Как это все случилось, я и сама не знаю, но образовалось восемь книжек за моим авторством.
Иногда меня спрашивают, какая книга любимая.
Любимая есть. Какая – не скажу.
И даже если случится так, что будут у меня книжки лучше, чем она (а вдруг?), все равно она будет всегда самая любимая.
Но, в общем, я их всех люблю.
Ну а кому же, как не мне, их любить?
Для того, чтобы сделать эту фотографию, я поставила книжки в ряд на комод, что стоит в спальне.
И несколько дней не могла себя заставить убрать их оттуда.
Потому что для меня это была картина дивной красоты.
И еще потому, что эти книги дышали.
Они были наполнены жизнью людей, которых я придумала,
их волнениями, секретами, их слезами, разочарованиями и радостями.
В них живут женщины и мужчины, мальчики и девочки, собаки и коты, стихи и песни.
Конечно, для каждого автора его книга - это его дитя.
Так что вот они – мои дети.
Книги с комода пришлось все-таки убрать.
Теперь они у меня на письменном столе лежат стопкой.
Пусть будут рядом со мной.
Мне так лучше.

И если вдруг кому-то интересно.
Слушаю "Метель" Свиридова.
У меня всегда сердце плачет, когда ее слушаю.
Но сегодня оно плачет и потому, что мне жаль моего Волковицкого (Горелова) из моего романа "Жить легко".
Он же такой воображала, такой мачо и такой талант...
Он же эту музыку боготворил, а это в романе мало кто понял и оценил.
Я помню моего драгоценного друга Фиму Кнафельмана, который, прижимая к груди книгу "Жить легко", говорил, что это все про него.
И я ему верю.
Это, конечно же, и про него: умного, ироничного, ранимого, с тонкой душевной организацией,
с исключительно чуткой сенсорикой, сильного и нежного, от которого у женщин крышу сносило.
Это то, чему нет названия, чему невозможно сопротивляться.
Это больно, сладко, это "плевать на всё", лишь бы здесь и сейчас .
Это многие из нас знают. Или помнят. Я знаю. И помню. На свою беду.
Справочно: собаку по имени Цезарь люблю. Очень.