блог

Я всегда, еще с детства, была всей душой вместе с евреями.
Хотя ни капли еврейской крови во мне нет, к сожалению.
Это нация, которой мир должен быть благодарен за национальный гений
и пример личного мужества.
Без евреев не было бы современной цивилизации,
потому что все гении, за редчайшим исключением, представители этого великого народа.
И просто для информации: мой отец учился вместе с Нагибиным в школе 311
в Лобковском переулке на Чистых прудах.
Нагибин носил тогда другую фамилию.
Чистые пруды и все, что описал он в своей одноименной книге,
– это жизнь моего отца и всей нашей семьи, начиная с 1934 г.

Юрий Нагибин. "Тьма в конце тоннеля" (Тридцать лет спустя)
____________________________________________________________
В 1947 году знаменитый киноактер Грегори Пек сыграл роль писателя,
которому одна из нью-йоркских газет поручила написать очерки об антиcемитизме.
Чтобы лучше понять суть явления, персонаж Пека, не будучи евреем,
решил как бы между прочим подчеркивать свою принадлежность к этому народу.

Очень быстро он ощутил скрытую неприязнь со стороны, казалось бы, вполне респектабельных людей,
а дети, с которыми играл его сын, начали оскорблять мальчика...
Так, став на время евреем, герой Пека на собственном опыте узнал, что значит ходить в еврейских „башмаках“.

Писателю Юрию Нагибину пришлось проходить в этих „башмаках“ бóльшую часть жизни прежде чем он узнал,
что Марк Левенталь, которого он числил отцом и любил, был на самом деле его отчимом.
Мнимой еврейской „половинки“ было достаточно, чтобы Нагибин, в славянских чертах лица которого
можно было различить разве что татарский „подмес“, с раннего возраста понес на себе „крест“ еврейства.
Впрочем, не появись 30 лет назад автобиографическая повесть „Тьма в конце тоннеля“,
драма писателя с дворянской родословной, волею судьбы „приписанного“ к евреям, так и осталась бы неизвестной.

Воспоминания детства соединялись у Нагибина с чувством отчужденности.
Юра не был „персоной нон грат“ в дворовых компаниях, но и не считался своим.
До поры до времени слово „еврей“ ничего значило для него.
Но однажды, сказанное в его адрес кем-то из ребят, а затем разными путями доводимое до сознания мальчика,
это слово стало приговором на мучительную раздвоенность сознания, которая не покидала Нагибина всю жизнь.

А тогда в детстве, физически крепкий, умевший постоять за себя, он пасовал… нет, не перед дворовой сворой,
а перед ее убежденностью в собственной правоте.
„Любой подонок, любая мразь, ни в чем не преуспевшая, любой обсевок жизни рядом с евреем чувствует себя гордо.
Он король, орел, умница и красавец. Он исходит соком превосходства.
Последний из последних среди своих, и вдруг без всякого старания, на которое он и не способен, некая подъемная сила возносит его выспрь.
Эта подъемная сила идет от беззащитности евреев, пасынков его законной родины.“ – вспоминал Нагибин.

Знакомясь с судьбой писателя, трудно избежать вопроса: что мешало ему, завидовавшему „полноценным“ русским,
проклясть источник своего страдания – еврейство?
Вот что пишет он о математике Шафаревиче (в повести – Шапаревич), которого хорошо знал:
„Шапаревич, чернявый, темноглазый и смугловатый, выдает себя за белоруса,
но мне кажется, он является типичным подтверждением закона Вейнингера: антисемитами обычно бывают люди, несущие еврея в себе.“

Да, так нередко бывает. Но ведь и Нагибин нес еврея в себе!
Быть может помехой ненависти стала любовь к тому, кого он считал отцом?
Или любовь к матери, в окружении которой было много евреев?
А может всему „виной“ благородство, присущее дворянской „породе“?

Нагибин называет еврея „пасынком“ России.
Но разве не был вечным пасынком родины и русский интеллигент?
В отверженности, в страдании, желавшего сохранить себя еврея так легко, так естественно „отзеркаливала“ его собственная судьба.
Близость двух „пасынков“ в судьбе Нагибина оказалась нерасторжимой, но дихотомия нагибинских „превращений“ была постоянным испытанием на разрыв.

Вот, что он пишет о семье одной из своих „послевоенных“ жен:
„До сих пор не понимаю, почему этот дом не споткнулся на моем отчестве, меня сразу и навсегда приняли как своего,
русского без сучка и задоринки и даже с юдофобским душком. Это льстило...
Новая семья сильно русифицировала меня…“

А чуть дальше мы читаем о его приездах в Кохму, гле жил, лишенный после лагеря права вернуться в Москву, отец:
„Но еще сильнее меня угнетало другое. Приезжая в Кохму, я из русака становился евреем.
Тут уже не открутишься, не забьешь баки, — отец рядом, он смотрит на меня снизу вверх, такой он маленький, ведь я тоже не гигант,
любящими бедными глазами, он все время держит меня за руку, словно боясь, что я убегу.
И я убегаю через три-четыре дня, потому что мне нужно назад, в мою фальшивую, искусственную и такую ненадежную жизнь.
Но я еще не убежал. Мы гуляем по улицам Кохмы, и слово «жид» преследует меня. Жид!.. Жид!.. Жид!..

... Конечно, никто не кричит, но что мне до этого, если слово кричит внутри меня.“
Что же случилось с Нагибиным, когда он узнал тайну своего рождения?
„Наконец я очухался, до конца осознав случившееся.
Итак, я сын России, а не гость нежеланный.
И я не обременен излишней благодарностью к стране березового ситца, ибо видел ее изнаночью, нет, истинную суть.“

Нужно было прожить жизнь еврея, чтобы увидеть „истинную суть“ своей страны.
Он выразил ее словами, сегодня часто цитируемыми,
правда которых подтверждена тем, что, лишившись каких-либо прикрас, освещает суть российской истории:
„Самая большая вина русского народа в том, что он всегда безвинен в собственных глазах. Мы ни в чем не раскаиваемся...“.
„Мы“... В этом слове – благородство человека, не желающего скрывать правду, но готового делить ответственность.
Из сети